Главная \ Заметки \ Казачья Голгофа

Заметки

« Назад

Казачья Голгофа  09.09.2015 11:57

Одна из центральных тем истории гражданской войны — вопрос казачества. Казаки не годились для надевания на них маски «эксплуататоров» или «буржуазии», даже мелкой. С любой позиции казаки выглядят в своем истинном обличии тружеников и воинов. Идеологи не жалели чёрной краски, чтобы создать отрицательный имидж казака. Однако для того, чтобы принять его на веру, необходимо было как минимум забыть обо всём военном прошлом России: от Полтавы, суворовских походов и 1812 года до Севастополя, Шипки и кровавых полей первой мировой войны.

Только таким образом можно перечеркнуть заслуги казачества перед Россией. И при этом никуда не уйдёшь от того непреложного факта, что в гражданской войне казаки в большинстве своём выступили против советской власти. Для Урала эта ситуация ещё более актуальна, чем в целом по России. На территории нашего края находились два казачьих войска: Уральское на территории современного Казахстана и Оренбургское, которое имело на Среднем Урале ещё и Исетское войско, подчинявшееся Оренбургскому казачьему кругу.

Можно смело сказать, что Урал являлся наряду с Доном и Кубанью одним из главных казачьих регионов России. Причём уральские казаки жили на своей территории издавна, ещё до включения этих земель в сферу влияния России. Нелишне вспомнить, что в Смутное время (начало XVII века) Яицкий городок, нынешний Уральск, стал последним вольным прибежищем Ивана Мартыновича Зарецкого -  одного из самых колоритных и противоречивых людей во времена русской Смуты и его «походной жены», легендарной Марины Мнишек. А в 60-х годах XVII века через Яицкий городок пролёг маршрут в Персию ватаги Стеньки Разина.

Отношение большевиков к казачеству определилось буквально в первые часы существования нового режима. В работе Ленина «Советы постороннего», написанной в дни октябрьского переворота, вождь революции назвал казачий край Вандеей. Для справки: Вандея — провинция на западе Франции, поголовно восставшая против якобинцев в дни Великой французской революции и подвергшаяся за это столь же тотальной резне. Погибло более полумиллиона человек. Ленинская аналогия весьма прозрачна.

В этом слове не только отношение, но и контуры страшного сценария. И его не замедлили осуществить: уже в ноябре на Урале красногвардейцы И.Малышева и матросы из так называемого Северного летучего отряда разоружили в Екатеринбурге и Челябинске эшелоны енисейских и уссурийских казаков, просто ехавших домой и меньше всего думавших о каких бы то ни было военных действиях. В первые месяцы существования советской власти казачество в целом стремилось к одному - к мирной жизни.

Казаки, как и все прочие участники первой мировой войны, были крайне утомлены и с восторгом встретили Декрет о мире, а затем потоками, эшелонами ринулись домой. Эта ситуация применительно к Дону описана в шолоховском «Тихом Доне», применительно к Кубани - в романе А. Серафимовича «Железный поток». О том, что они не строили никаких планов борьбы, свидетельствует поразительный факт: в одном из этих эшелонов ехал домой Григорий Семёнов - будущий грозный оппонент красных.

По пути в родные места он встретился со своим будущим смертельным врагом Сергеем Лазо, и тот выдал казаку мандат как «сознательному революционному элементу». Невероятно, но факт! И он говорит о том, что один из столпов антибольшевистского сопротивления на данном этапе ещё не определился, за кого он будет сражаться. Если будет вообще! Поэтому там, где верные Временному правительству казачьи генералы поднимали оружие против Ленина  (Краснов - на Северном фронте, Каледин - на Дону) их поддерживала весьма узкая группа людей, чаще всего - офицерство.

Большая часть казаков вообще отказывалась биться за кого-либо. А часть так называемых фронтовиков поворачивала оружие против упомянутых генералов, как против людей, мешающих установлению мирной жизни, то есть по факту на стороне большевиков, хотя и не солидаризировалась с ними ни идейно, ни организационно. Именно поэтому первая волна казачьего сопротивления была необычайно коротка. Характерная фигура этого - появление на политической сцене беспартийных казачьих революционеров, выдвинутых «фронтовиками».

Они объективно помогали утвердиться советской власти, но неизбежно должны были рано или поздно войти с ней в конфликт по идеологическим причинам из-за антиказачьей политики коммунистов. Таковыми были Подтёлков и Кривошлыков на Дону, незаслуженно оболганный в эпопее А. Толстого «Хождение по мукам», Сорокин на Кубани - Деникин считал его талантливым полководцем и человеком несомненно лидерского типа. Были такие деятели и на Урале. Это, прежде всего, братья Каширины. Но вообще Урал был в этой картине исключением в том плане, что здесь казачье сопротивление сразу набрало силу.

Урал стал краем, где борьба с большевизмом началась для казаков раньше, чем где бы то ни было в России. Уже 14 ноября 1917 года (по новому стилю) Оренбург бросил вызов Петрограду. Ещё не поднял оружия Дон - лишь в начале декабря начнёт военные действия Каледин. Ещё идут яростные дискуссии «за жизнь» на Кубани. Ещё идёт за Байкал без чётких планов на будущее атаман Семёнов. Ещё не помышляют о вооружённой борьбе терские, астраханские, семиреченские, сибирские, енисейские, амурские, уссурийские станичники, а Урал уже вступил в бой. Вступил, чтобы не выйти из него до самого конца гражданской войны. И ещё один показательный факт: во всех казачьих областях лидеры сопротивления определятся далеко не сразу. Несколько раз сменятся они на Дону: Каледин, Краснов, Богаевский, Сидорин.

В течение 1918 года выдвинутся Анненков в Сибири, Драценко в Астрахани, Калмыков на Амуре. О Семёнове речь шла выше. Спецификой Кубани будет вообще отсутствие лидера и коллективное руководство движением, так называемая Кубанская рада под руководством атаманов Быча и Рябовола. Причём между самими кубанскими вождями постоянно будут возникать довольно крутые разногласия, вплоть до вооружённых конфликтов и политических убийств друг друга. Жертвой такого теракта пал Рябовол. На Урале всё было иначе. Здесь сразу и на всю войну определился общекраевой лидер казачества, лидер военный и политический, с ярко выраженной конституционно-демократической программой.

Им стал походный атаман Уральского и Оренбургского казачьих войск полковник, позднее — генерал Александр Ильич Дутов. Однако и на Урале к весне 1918 года установилось затишье. Дутов, не сложив оружия перед превосходящими силами красных, ушёл в Тургайские степи Казахстана, где и дождался мая 1918 года, начала выступления чехословаков. То есть на определённый и очень краткий отрезок времени во всех без исключения казачьих областях России наступила мирная передышка.

Это стало возможным потому, что в массе своей казаки хотели мира и прохладно воспринимали призывы к борьбе, откуда бы они ни доносились. Сложилась уникальная ситуация, которую можно было использовать для установления прочного мира. При желании его установить! Как же поступали в этой ситуации большевики? Сейчас этот вопрос звучит чисто риторически. Ответ на него общеизвестен. Многократно отмечено, что коммунисты поддержали претензии так называемых иногородних на казачью землю. Нужно сделать пояснение. Иногородние — это пришлые крестьяне, арендовавшие у казаков земельные и иные угодья.

После опубликования Декрета о земле иногородние стали требовать, чтобы их уравняли в правах с крестьянами регионов с традиционным помещичьим землевладением, то есть разрешили им поступить с казачьей землей, как с помещичьей - отобрать. Такая постановка вопроса вполне вписывалась в марксистскую схему борьбы «бедных против богатых». Казаки получались богаче, так как владели землёй, а иногородние арендовали её. И с этой позиции решение большевиков абсолютно логично.

Если вообще можно назвать логичным общероссийскую экспроприацию мелких и средних собственников, ведь не говоря о казаках и более-менее обеспеченных крестьянах, и среди помещиков тогда явно преобладали мелкопоместные. Напомним, что описываемый период - звёздный час так называемых комбедов, по сути, органов диктатуры сельских люмпенов. Это первый этап раскулачивания. Именно комбеды обострят донельзя ситуацию в деревне и толкнут мужиков на сопротивление, то есть на новый виток междоусобной бойни. Казачество конечно отреагировало на притязания иногородних и на покровительство большевиков им примерно так, как отреагировал бы любой нормальный человек, сдав, к примеру, жилплощадь в аренду квартиросъёмщику и узнав, что тот решил объявить себя владельцем снимаемой жилплощади. То есть обратился к помощи органов правопорядка, а за их неимением применил бы силу.

Так был дан зелёный свет новому витку противостояния в казачьих областях, где иногородние автоматически оказывались в лагере красных. Подобная ситуация опять-таки ярко показана применительно к Дону и Кубани в романах «Тихий Дон» и «Железный поток». Но здесь есть ещё один, почти всегда упускаемый из виду различными авторами момент. Казачество — чрезвычайно своеобразный этнический феномен. Можно спорить, являются ли казаки субэтносом в составе русского народа – это взгляд Л. Гумилёва, или же особым этносом, как считают сами казаки. Несомненно одно: казачество, безусловно, имело свой собственный менталитет, отличный от общероссийского. Сюда входил и военизированный образ жизни, и многие нетипичные для русских особенности быта, и характерный диалект, и уникальный фольклор, резко отличающий казаков от остальных жителей России. Плюс - особый антропологический облик. В общем, если следовать терминологии Л. Гумилёва, налицо все признаки поведенческого стереотипа особого этноса.

Этноса своеобразного, входящего в более крупное этническое объединение — Великороссию, связанного с ним языком, религией, историческими судьбами и все же сохраняющего свою «самость». Кстати, казачество не только всегда эту «самость» явственно ощущало, но и энергично противилось всяческим попыткам нивелирования. Не случайно столь болезненным был путь вхождения волго-донского казачества в орбиту Российского государства. На пути интеграции с Россией кровавыми межами пролегли Смутное время, война Степана Разина, восстание Кондрата Булавина. Уральское казачество прошло этот путь на сто лет позднее и с теми же издержками — в виде пугачёвщины.

Этот страшный опыт не прошёл для центрального правительства даром, и в XIX веке политическая организация казачества в России структурировалась в чрезвычайно своеобразную для Российской империи систему. Суть её в том, что казаки получили весьма широкое самоуправление по принципу особого народа. То есть получили права, которыми пользовались в России многие инородцы, но никогда — великороссы: право ношения оружия в мирное время, освобождение от обязательной воинской службы при формирования собственных, чисто казачьих частей по принципу ополчения, собственная юрисдикция на территории своих «войск», то есть традиционного расселения, демократическая выборность на местах и так далее. Все эти привилегии заставляют вспомнить статус «мирных» горцев или казаков, бурят, но никак не жителей, к примеру,  Курска или Рязани. Нелишне упомянуть также и о том, что к концу XVIII века приток беглых в казачьи области прекратился, и прирост населения здесь шёл за счет только внутреннего воспроизводства.

Браки в подавляющем большинстве случаев заключались только между представителями казачества. Такой этнический феномен, когда этнос брачуется внутри самого себя, ученые называют «изолят». Это характерно именно для этносов с очень высокой степенью традиционализма в образе жизни: скажем, для черногорцев, албанцев, басков, евреев. Суммируя вышесказанное, следует признать, что правительство Российской империи относилось к казакам как к особому народу, а сами казаки стояли на такой же точке зрения. Не случайно в бурях гражданской войны родится идея о создании независимых казачьих государств. На Кубани это будет позицией Быча и Рябовола, нашедшей частичное воплощение в кратковременном существовании Черноморской республики. Нечто подобное вынашивал в своих планах и Григорий Семёнов. Эта же идея и в Гуляй-поле батьки Махно. В годы второй мировой войны реализовать эту идею неудачно попытается Пётр Григорьевич  Краснов.

В свете всего вышесказанного становится ясно, что ставка красных на иногородних - это не только и не столько имущественная, сколько демографическая проблема. Ведь естественным следствием такой политики должно было стать разрушение традиционного уклада жизни казачества с последующей дезинтеграцией его как этноса. То есть блок красных с иногородними на деле означал расказачивание ещё до того, как оно было официально объявлено. Поэтому неправомерно говорить о том, что, восстав весной и летом 1918 года против советской власти, казаки защищали лишь своё имущество - они защищали нечто большее. Они защищали  своё существование как народа. Именно на этом этапе в среде казачества происходит окончательное размежевание между защитниками традиции и теми, кто избрал путь «советизации», по сути - выхода из казачества как из этноса. Произошло это не в одночасье, и сам процесс был неоднонаправленным. Многочисленные переходы из одного лагеря в другой и обратно зафиксированы всеми без исключения источниками.

Опять-таки это напоминает ситуации из «Тихого Дона». Многие, ушедшие к красным, субъективно не переставали ощущать себя казаками. Как те же братья Каширины, которые всю гражданскую войну безуспешно пытались тем или иным способом переломить настроение у дутовцев в свою пользу. Николай Каширин, будучи предшественником Блюхера на посту партизанского командарма, к примеру, настаивал проложить маршрут прославленного рейда исключительно через казачьи области, и лишь после того, как выявилась химеричность надежд повлиять на казачество таким способом, маршрут был изменён. Тем не менее, раскол в казачьей среде, в конце концов, стал очевидным. И это вызвало к жизни феномен так называемого червонного казачества. Именно так называлась на Украине красная казачья бригада под командованием В. Примакова.

Здесь явная попытка «и яичницу сварить и яйцо не разбить» - стать красным и остаться казаком. В итоге из этого ничего не вышло: все червонные казаки превратились в конце концов в просто червонных, как это произошло с Михаилом Кошевым из все того же «Тихого Дона». Подобных соединений у красных было немало. Помимо уже упоминавшейся бригады Примакова была и Стальная дивизия Дмитрия Жлобы на Кубани. Там же и легендарная Таманская армия, известная по «Железному потоку». Её командарм Елифан Иович Ковтюх - кубанец. Это и Особый Донской кавкорпус, ставший впоследствии Второй Конной армией. Её командарм — донской казак Филипп Миронов. На Урале это 1-й Оренбургский имени Степана Разина полк, впоследствии развёрнутый в кавбригаду под командованием Г. Томина. Да и легендарная 1-я Конная в значительной степени состояла из казаков. Её прославленный вожак Семён Михайлович Будённый - с Дона.

Большая часть казачества уже к середине 1918 года определилась и сделала свой окончательный выбор: красные — враги. «Коммунисты дюже свирепы» — вот подлинное высказывание тех лет. И красные тоже окончательно определились...

В это же время выходит в свет знаменитое постановление о расказачивании за подписями глав большевистского руководства.

24 января 1919 года Оргбюро ЦК РКП(б), после обсуждения 6-го пункта повестки дня — «Циркулярного письма ЦК об отношении к казакам», принимает секретную директиву «Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах» с резолюцией: «Принять текст циркулярного письма. Предложить комиссариату земледелия разработать практические мероприятия по переселению бедноты в широком масштабе на казачьи земли».

 

Эта директива, подписанная 29 января Председателем ВЦИК Я. Свердловым, и положила начало расказачиванию.

Громом прозвучит требование одного из руководителей Красной Армии Ионы Якира о «процентном истреблении всего мужского населения в казачьих районах» (именно так!). Обратите внимание — казачество стало единственным народом России, по отношению к которому большевики соблаговолили выпустить подобную директиву. Ленин и его команда явно не считали казаков за народ и, призывая к его уничтожению, просто распространили на них систему красного террора как против неугодной социальной группы.

Почти в то же время Ленин призывал и к истреблению интеллигенции, но особая позиция по казачеству у красных несомненна. И она выражается в одном слове: «Убить!»«Нет ни одной семьи, где не оплакивали бы погибших... Дон онемел от ужаса», — написал летом 1919 года в своем воззвании Филипп Миронов. И так было повсеместно. Чудовищная статистика: только в азиатской части России, от Урала до Владивостока, к 1922 году было уничтожено до полутора миллионов казаков. Это не считая Дона и Кубани! Среди них погибших на фронтах не более трети. Одним словом, мы имеем дело с натуральным геноцидом целого этноса, по масштабам сравнимым с турецкой резней армян в 1915–1923 годах или с Холокостом - уничтожением евреев нацистами в 30–40-е годы.

В этой жуткой истории у Урала своя, особенно трагическая страница. Если трагедию казака в годы гражданской войны можно назвать крестным путём, то Урал — это подлинная Голгофа. Роль палача Уральского казачества выпало сыграть Чапаевской дивизии. Фурманов свидетельствует: едва вступив на казачью землю, Чапаев «уловил, что с казаками бороться нужно иначе, чем с насильно мобилизованными колчаковскими мужичками... Главное здесь - не захватывать территорию. Главное – «уничтожать живую силу». И это стало обычной практикой. Такой масштаб террора не имеет аналогов в практике расказачивания в других регионах. А вот и результат. Если на Дону и Кубани население всё же осталось (это зафиксировано для Дона — Шолоховым в «Тихом Доне», для Кубани — Фурмановым в романе «Красный десант»), то казачество Оренбургского и Уральского войск было поставлено перед альтернативой: поголовное уничтожение с жёнами и детьми или исход «всем миром». Казаки выбрали второе. И начался, пожалуй, самый беспрецедентный эпизод гражданской войны, перед которым меркнут даже «ледовый переход» каппелевцев и знаменитая врангелевская эвакуация из Крыма.

Уральские и оренбургские казаки уходили на юг, через пески Средней Азии, всем народом. С наседающей на пятки смертью уральцы прошли вдоль всего казахского и туркменского берега Каспия до Ирана, через Иран — к водам Персидского залива, где их подобрали английские военные корабли и перевезли в Австралию. Там их потомки живут и доныне, не забывая родного языка. А оренбуржцы отступали восточнее — через пески и оазисы.

Часть их пыталась укрыться в Хиве, столице тогда независимого Хорезма. Но красные пришли и туда, уничтожив суверенитет этого среднеазиатского государства, и оренбуржцам пришлось уходить ещё южнее - в Иран, где они поступили на службу к шаху Реза Пехлеви. Большая же часть казачьих войск во главе с самим Дутовым прорвалась в Семиречье (район Алма-Аты), где соединилась с казаками-сибиряками Партизанской дивизии атамана Анненкова и с боями ушла в Синьцзян - одну из западных провинций Китая. Там оренбуржцы и сибиряки надеялись найти отдых и силы для дальнейшей борьбы. Но их Голгофа была ещё впереди.

 

По материалам казачьих сайтов.



Комментарии


Комментариев пока нет

Пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий.
Авторизация
Введите Ваш логин или e-mail:

Пароль:
запомнить

Поделиться: